Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Троллинг троллей на любительском уровне.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:26 

Столкновение книг

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Скотный двор, Джордж Оруэлл VS 451 градус по фаренгейту, Рэй Брэдбери.

Если для каждой книги и существует момент "наилучшего" прочтения, когда содержание и стиль эффективнее накладываются на личный опыт и объем знаний, то обе эти книги стоит читать в выпускных годах школьного просиживания за партой. Подростковая критичность и конфликт с окружающим миром хорошо соотносится и с ядовитым, саркастическим языком Оруэлла, и прямым, простоватым, но доступным и эффектным Бредбери (пожалуй, такое описание языка подходит ко всему мэйнстриму научной фантастики середины прошлого века, от Шекли до Азимова).

В этой паре Оруэлл больше подойдет гуманитарию, зевающему на уроках истории первой половины двадцатого века: когда революционный пафос октябрьских событий и гражданской войны заканчивается, ему на смену приходит бюрократическое перерождение и тотальное господство власти. Ход простой, но интересный: как заинтересовать читателя историей Советского Союза? Превратить людей в животных, представить чиновников в виде свиней и страшного Сталина в виде хряка Наполеона. Впрочем, одной политической сатирой дело не ограничивается. Скотный двор — это история о революционой смерти и смерти революции: когда идея воплощается в реальности, она становится своей противоположностью, и трагичность этого процесса соразмерна только с ее движущей силой.

Бредбери, напротив, вместо персонифицированной тотальности диктатора рисует ужасы тотальности масс: как развитие массовой культуры и потребительский образ жизни вытаптывает из нас необходимость, а затем и способность мыслить самостоятельно и нешаблонно. Сюжет известный, но свою популярность книга все же заслужила: лично мне симпатичен ход с написанием книги о сожжении книг, автоматически ставящий читателя на сторону главного героя (подразумевается что всякий, читающий книгу, а) критически мыслит и б)становится в мире книги бунтовщиком; так форма искусства, чтение, подчеркивает содержание).

Любопытно, что достаточно консервативный Бредбери в этом случае выступает за столкновение с системой, а социалист Оруэлл, сражавшийся с фашистами на фронтах гражданской войны в Испании, рассказывает об опасности последствий такого столкновения. Между Оруэллом и Бредбери я встану на сторону первого, но если вопрос стоит о выборе одной книги для чтения, читайте 451 по Фаренгейту. В конце концов, чтобы задумывать о последствиях борьбы, нужно ее начать.

05:21 

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Либеральная логика апеллирует к ценности человеческой жизни, тому, что нельзя рассматривать солдат просто как "еще один ресурс войны", что за каждым солдатом стоит живой человек и гражданин, жизнь которого государство должно защищать. Классический консервативный ответ предполагает, что советские генералы и командование свое дело знали, и использовали ресурсы, в том числе человеческие, соответственно требованию момента, и вообще война - дело кровавое, не до ценностей каждого отдельного индивида.

В либеральной логике есть определенный изъян, мысленное ограничение, которое либо недоговаривает, либо не замечает противоречия. В своей критике либерал предполагает, что возможны такие приказы и такое командование, которое бы сделало ужасы войны не такими сильными: меньше использовала пехоту при наступательных операциях, предпочитали осады штурмам, не давали приказ захватить Берлин как можно скорее и тд и тп. То есть позиция такова: есть правильная война, где жизнь человека более-менее берегут, и неправильная, где ее не берегут.

Однако на самом деле никаких правильных войн никогда не было и быть не может. Война это всегда кровь боль и смерть, и если вы соглашаетесь с созданием буфера из профессиональных военных, которые будут оберегать ваше представление о мире и безопасности, то и вмешиваться в их область не имеете никакого права, ни с точки зрения компетенции, ни с точки зрения морали.

Лично я уверен, что правильный вопрос не в том, "как сделать войну более человечной?", а в том, как сделать более вероятным состояние мира, при котором войн вовсе не будет.

Один из не самых глупых ответов в общих чертах звучит так: не нужно мириться с существованием мира, где есть насилие (например, оправдывая его апелляцией к человеческой природе; природа, конечно, существует, но тысячелетняя история культуры хорошо показывает, в каких разных формах можно обуздать стремление людей убивать друг друга). Однако, пока оно существует, применять его стоит исключительно для того, чтобы приблизить мир без насилия.

Кстати, в исторической перспективе схожей постановки вопроса придерживались марксисты: если для наступления свободного, бесклассового общества и мира нужно построить коммунизм, совершив революцию во всех капиталистических странах — значит, так делать нужно, ведь несмотря на насилие, совершаемое в процессе, в конечном итоге его общий масштаб будет сильно меньше (отсюда перманентная революция Троцкого).

Я не к тому, что нужно срочно браться за винтовки и свергать власть, а к тому, что постановка правильного вопроса может быть важнее последующего действия.

05:23 

Россия во мгле

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Москве безумно повезло с хорошими книжными: Фаланстер и Циолковский одновременно воплощают кооперативную мечту об эффективной низовой организации без начальников и массовом просвещении, годами удовлетворяя спрос на интеллектуальную литературу, не останавливаясь перед московскими ценами за аренду и отсутствием массового покупателя. Не стыдно признаться, что за последние несколько лет адюльтер я совершил всего два раза. Вы знаете, как это бывает: проходишь по делам мимо книжного развала и взгляд цепляется за небрежно разложенные, потрепанные советские издания, сбежавшие из личных коллекций и разворованных библиотечных фондов.

Отдал 150 рублей за неполные сто страниц атмосферы середины 60-ых годов. Переплатил, конечно, но за что вообще уместно переплачивать, как не за книги?



Утопический социалист и знаменитый писатель Герберт Уэллс посещал Россию три раза, каждый раз — будто бы впервые. Роскошь и красота петербургских салонов последних предвоенных месяцев шесть лет спустя сменилась опустевшими витринами и заколоченными дверьми центральных невских магазинов; званые ужины и театральные подмостки обернулись продуктовыми карточками, разрушенной мостовой и переполненными вагонами трамваев. Англичанин хлесток, но честен: отмечает упадок практически во всех хозяйственных отношениях, восхищается стойкостью русских ученых, продолжающих исследования в условиях банального голода и полной информационной блокады, не удовлетворяется навязанной экскурсией в школу (где каждый второй школьник признается в любви) и спустя несколько дней меняет маршрут и заходит в еще одну, но находит ребят на удивление образованных (в этот раз о самом Уэллсе практически не знающих).

С удивлением натыкаешься на первую сноску над фамилией Каменева: неужели советский читатель шестидесятых годов не знает своих революционных героев? Разгадка, конечно, на поверхности: редактор не знакомит с личностью, но формулирует к ней допустимое отношение. Раздавленные под прессом Московских процессов бывшие большевистские лидеры находят свое отражение на страницах примечаний в виде вереницы ошибок: одни отрицали необходимость вооруженного захвата власти в октябре 17, противопоставляя себя ЦК и лично Ленину (оставляя за скобками, что по результатам первых обсуждений позицию Ленина считали авантюристской абсолютно все члены Политбюро), другие запятнали себя участием в троцкистской оппозиции или правом уклоне, третьи проявили малодушничество еще при царском режиме.

Как представлял член фабианского общества людей, которые положили свои жизни на осуществление невозможного? Во многих началах он отмечает в большевиках не только мессианскую преданность идеи и готовность к действию, но и столь редкую в делах политических искренность. С этим сложно поспорить: известные декреты советской власти о расстрелах и борьбе с предателями времен гражданской войны поднимают вопрос о насилии на принципиально иной, отличный от традиционной морали уровень. Вопрос не в том, как минимизировать политическое насилие, но в честном признании принадлежности к одной из сторон.

Большевики у Уэллса выступают единственной силой, которая смогла забрать власть у иссохшего трупа российской монархии; последняя выступает и главной причиной разрухи и хаоса, опустившегося на Россию. Бессмысленная империалистическая война, недальновидное управление и острое нежелание делиться властью даже тогда, когда она валится из рук — уже тогда было ясно крах был вопросом времени. Сам Маркс при этом Уэллса нисколько не впечатлял, учение казалось ошибочным, а последователи - грубыми и не терпящими критики. Единственный левый интеллектуал, отмеченный живностью ума и глубиной мысли склонился над грудой бумаг в самом сердце Кремля. Кремлевский мечтатель с хитрым прищуром, абсолютной открытостью к критике и уверенности в собственной победе.

Уэллс уезжает из России с убеждением, что в самом лучшем случае Россия сможет сохранить свой цивилизационный уровень на имперском уровне; всякий прогресс выглядит утопической мечтой. Проекты по электрификации для него выглядят чем-то невообразимым: что может сделать необразованная, разрушенная страна, если даже европейские державы тратят на внедрение изобретений подобного уровня десятилетия? Ленин предлагает приехать через десяток лет и убедиться во всем лично.

И вот уже середина тридцатых, когда запускаются линии московского метро, а электрическое освещение становится для горожан привычнее теплового.

Иногда мечтатели побеждают.

06:21 

Система Кудрина, часть 2

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Не проверял, но подозреваю, что подобные книги должны раскупаться большими тиражами: тут и профиль героя на всю обложку, и отзывы свадебных генералов Авена и Ясина, которые, уверен, сами книгу полностью не читали, и разогретый в СМИ скандал с публичным увольнением и отчитыванием перед камерами (вещь нынче редкая, да и смотреть, как бесится Медведев, в своем роде изощренное удовольствие) — только успевай печатать. Жаль, что погоня за скоростью снижает требования к качеству.

Рассказывать историю человека через знакомства и крупные события просто: несколько интервью, газетные вырезки прошедших лет да простой социологический срез назначений и знакомств. Куда сложнее превратить мешанину фактов в историю, показать содержание вместо формы, сущность вместо существования. С этим у Евгении Письменной явно не задалось.

Что дает книга узнать о Кудрине за сто с лишним страниц? Из главы в главу нам показывают, как его рассудительный характер и взвешенный подход контрастирует с происходящим вокруг хаосом: будто на тонущем судне лишь один человек предлагает не просто вычерпывать воду, но залатывать дыры, только вместо корабля на кону то бюджет Санкт-Петербурга, то экономика всей страны. Выступает ли Кудрин за бездефицитный бюджет, Налоговый Кодекс, НДПИ или ассигнирование средств на образование, он всегда предстает в роли единственного разумного человека. Если бы Иисус вернулся на Землю, он вряд ли бы стал таким хорошим финансистом: единственная ошибка Кудрину вменяется за покупку ВТБ Банка Москвы, полного плохими активами, но и там министр финансов предстает бесконечно занятым человеком, на которого слишком много свалили.

Но какой человек кроется за этим перечислением? Трижды нам показывают, как он отказывается от отпуска или досрочно прерывает его ради государственных дел, на этом участие его семьи в биографии заканчивается. Любовь? Дружба? Эмоции? Единственный человечный момент за всю книгу наскребается в попытке спасти собственного заместителя из-под пресса силовиков, почти на год упрятавших его за решетку, при этом вытащив его, он на две минуты заезжает к подчиненному домой, обменивается парой дежурных фраз, и ... уезжает.

И ладно бы нам просто пытались показать человека спокойного и стойкого — наверняка он такой и есть, но для такой характеристики не нужно читать никаких книг, достаточно двухстраничного интервью или выступления перед журналистами. Никакой глубины, искренности или идейности нам не показывают, при этом не складывается впечатления, что ее нет, скорее, автор книги не смогла ее найти. При этом она совершенно не гнушиться профанских оборотов в стиле "Кудрин чувствовал себя лишним в новом правительстве" или "тогда он подумал, что будет твердо стоять на своем"; говорится это с такой уверенностью, будто бы машину для чтения мыслей уже изобрели.

Не помогает разгадать загадку Кудрина и скупой стиль описания, не сохранивший последовательности даже передачи карьерных шагов: в середине повествования мы узнаем, что Кудрин был членом совета директоров РАОЕЭС и Газпрома вот уже несколько лет, что подается как нечто мимолетное; будто бы топ-места в государственных компаниях выдаются по простому запросу. Или герои, внезапно появляющиеся и также внезапно исчезающие: в одной главе Кудрину звонит "красавица из бюджетного департамента Татьяна Голикова", которая далее практически нигде не появляется: и это будущий министр и глава Счетной Палаты! Впрочем, другие персонажи исчезают из жизни героя точно также, не оставляя никакого следа.

Система Кудрина оказывается Кудрином без системы.

23:58 

Система Кудрина, часть 1

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Во всякой политической истории всегда найдется персонаж, который одновременно будет и на виду, и за спиной: уже не кукловод, но еще не лидер, совсем не герой, но при этом всегда делает грязную работу - или по крайней мере делает вид. В российском закулисье одним из таких персонажей всегда был Кудрин: бессмертный разработчик путинского экономического чуда и главный транслятор неолиберальной парадигмы отечественного разлива; по одной версии притащил Путина в Кремль, по другой - скорее был ведомым, тем не менее - спустя десять лет остался на плаву и даже не покинул свой кабинет после перепалки с Медведевым.


В жанре политической биографии всегда приходится делать скидку на автора: все самое интересное, как правило, остается в тени, если только сама история не предполагает обратного (тем ценнее воспоминания чекиста Агабекова, который рассказывает о буднях работы ЧК безо всяких прикрас — тем и ценен). В случае с иконой системных либералов, публики самой по себе предельно скользкой, история становится еще запутанее.

Первая половина книги посвящена конструированию российской экономики в конце 90-ых: популярные сюжеты рассказываются языком кабинетных интриг и закулисных комментариев. Союз либералов с чекистами выглядит как нечто единственно возможное, если не необходимое, а Кудрин становится эдаким супергероем: идеалист, который не боится говорить правду в лицо и при этом не наживает себе врагов. Складывается впечатление, что книгу пишет если не первый помощник, то по крайней мере его фанат: либеральная исповедь перехлестывается с похвальбой в одном целом. Это ужасно скучно, потому что написано такое не один раз - будто бы где-то запрятана методичка, которая запрещает писать про 90ые другим языком.

23:38 

Ружья, микробы и сталь

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Как должен выглядеть хороший научпоп? Цепляющий вопрос в предисловии, захватывающее приключение в первых главах, немного науки в середине и яркая концовка, смешать, но не взбалтывать.

Столкновение цивилизаций за тысячелетия до Хантингтона: американский эволюционный биолог Джаред Даймонд справляется с исторической конфликтологией куда лучше политических теоретиков. Вопрос, путеводной нитью проходящий сквозь все главы книги: что позволило европейцам высадиться в Новом Свете и подчинить его до уровня ресурсной колонии, попутно истребив 95% населения? Ответ, кратко сводимый к названию книги, оказывается самым интересным путешествием во времени на долгие века назад. Каждый старшеклассник знает, что социальная структура, лошади и доступ к продвинутым видам вооружения помогли европейцам выйти победителями, но достаточно ли нам такого ответа?

We need to go deeper, сообщает нам Даймонд и подробно показывает, почему именно на территории Евразии появились государства-победители исторической гонки. Ключевые факторы: география и климат, но не стоит закатывать глаза от географического детерминизма. В эволюционной гонке побеждают племена, первые перешедшие от собирательства к скотоводству и земледелию: увеличение производства продовольствия позволяет повысить плотность населения и разработать социальные структуры, делающие возможным существование непроизводящих классов (от чиновников до философов), а длительное сосуществование с домашними животными позволяет вирусам эволюционировать и перекидываться на людей. Удивительно, но убийственные микробы в каких-то контекстах оказываются едва ли не более полезным даром от одомашенных животных, нежели ценные калории и белков — именно оспа, мутировавшая от простой домашней коровы позволила нескольким сотням испанцев истребить почти два десятка миллионов ацтеков, инков и прочих жителей Америки.

Даймонда стоит посадить писать учебники: сложно представить, что глубокого гуманитария можно с интересом усадить вникать в распределение по территории земли крупных травоядных животных, сравнивать эффективность стратегий одомашнивания, механизмы эволюционирования вирусов или историю новогвинейских племен. Мимоходом автор расправляется с расизмом и, что забавно, вегетарианством: даже самые разумные из них покажутся фриками, если рассмотреть употребление мяса как эволюционное преимущество.

Предложите ему написать энциклопедию всего.

17:12 

Цветков хорош

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Марксизм предлагает навсегда покончить с системой, которая дает каждому зрелище вместо Смысла, занятость вместо Дела, роль вместо Судьбы и банковский счет вместо Победы. Большинство из нас каждый день заняты не тем, что считают важным, а тем, за что нам платят, и потому мы отказываемся отвечать за то, что ежедневно делаем. Это «просто работа», «просто бизнес» и «просто отдых». Такой опыт создает «просто людей» т.е. парализует их творческую волю и накапливает внутри свинцовое чувство, будто ты живешь чужую, а не свою, жизнь. Так возникает отложенный на завтра человек. Он вынужден непрерывно отодвигать в будущее собственное Полное Присутствие.

Не причастность к тому, что ты делаешь. Отказ от вопроса о смысле собственной деятельности в обмен на оплату труда. Делегирование этого смысла кому-то, кто тебя нанял или тому, кто нанял нанимателя. Окончательная передача смысла своей деятельности в руки правящего класса. Тот, кто согласен с этими оценками, уже марксист. Ну, почти. Осталось добавить одну фразу: Хватит верить в реинкарнацию! — в ней весь марксистский пафос — Хватит ждать того, кто спасет и освободит тебя, он — в зеркале. И он не один.

23:58 

Путин без России

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Михаил Зыгарь, Вся кремлевская рать: краткая история современной России.

Такие учебники читал бы каждый: подковерная элитная борьба, альянсы и предательства, яркие политики и хитроумные кукловоды. Семнадцать лет политической истории России подаются читателю в темпе популярного сериала на NBC. Не успеваешь привыкнуть к одним героям, как на сцене появляются другие: вот Волошин пытается убрать Ленина с Красной площади и между делом двумя ударами справляется сначала с коммунистической, а затем и Примаково-Лужковской оппозицией; вот Илларионов ругается с Касьяновым по вопросу выплаты российских долгов Парижскому клубу (советник президента предлагает выплачивать долги полностью, а премьер-министр настаивает на реструктуризации: победил первый, хотя через несколько лет доступ к кремлевским кабинетам потеряют оба). Вот Путин охмуряет Герхарда Шрёдера и Тони Блера, а затем ругается на нерешительного Януковича, допустившего оранжевую революцию. Каждый эпизод этого политического сериала крупным планом показывает одного из игроков: комбинатор Сурков одной рукой создает российских хунвейбинов, а другой - праволиберальную кремлевскую партию; спустя несколько страниц невзрачный бюрократ с филологическим образованием делает головокружительную карьеру, от простого пресс-секретаря до центральной фигуры силовиков в стране. Главы в итоге оказалось меньше, чем героев: как признается автор на последних страницах, историю легко продолжить через Ротенбергов, Якунина, Патрушева.

Зыгарь рисует современную историю России через путинское окружение. Все знают, что короля играет свита, но у бывшего редактора дождя эта фраза играет новыми красками. Сначала Путин выступает в качестве классического авторитарного лидера, балансирующего группировки элит. Так к 2003 году Путин одной рукой осаживает вольготно распоряжающихся Гос. Думой олигархов, выгоняя Гусинского и сажая Ходорковского, другой разрушает формирующийся "силовой" блок Сечин-Фрадков-Лужков-Устинов. Через несколько лет, после ухода "Семьи" (старой, ельцинской элиты) он балансирует между Ивановым и Медведевым, попеременно склоняя баланс то к одному, то второму.

Но ближе к концу Путин выступает боденовской фигурой абсолютной власти, чье главное значение лежит не в разрешении противоречий, но символическом присутствии. Условные силовики и либералы борятся за "доступ к телу", наперегонки показывая лояльность в попытках угадать желаниях царя — и в какой-то момент сами начинают их создавать. Зыгарь показывает сочинскую олимпиаду задумкой миллиардера Потанина, заложившего идею в голову Путина руками Пескова: дескать, последний специально скупал билборды на пути президентского кортежа и ставил на них всем знакомый слоган "Игры, которые мы заслужили", что повлияло на решение президента в несколько раз увеличить финансирование российских усилий по получению заявки и даже лично встречался со многими членами олимпийского комитета.

Шестнадцать лет президентского и премьерского правления не создают впечатления реализации давно задуманного плана, скорее, выступают в качестве хаотичной реакции на раздражители: со ссылкой на неизвестных кремлевских собедеседников Зыгарь называет главной причиной отмены выборов губернаторов — нападение на Беслан, а их возвращение - декабрьскими протестами 2011 года. Такой же фрагментированной выглядит внешняя политика, рассказываемая через мемуары иностранных политиков: тут Путин заставил несколько часов ждать Кондолизу Райз, не желая уезжать с празднования дня рождения, здесь берет на встречу с Меркель пса, исключительно с целью ее позлить (она не переносит собак и все об этом знают). Рассказывают, что до 2005 года Кремль всерьез рассматривал вопрос о вступлении в НАТО, и лишь начавшиеся цветные революции повернули российскую политику к реализму. Они же рассорили нас с Грузией: Зыгарь подмечает, что едва ставший президентом Саакашвили всего через месяц совершившает свой первый международный визит в Москву — и остается в восторге от разговора с российским президентом (последний терпеть не мог Шеварнадзе, справедливо называя того одним из крушителей СССР). Но затем Саакашвили открыто поддержал оранжевую революцию, и от былых надежд не осталось и следа.

Стоит отдать должное мастерству, с которым Зыгарь подмечает и соединяет политическую мозайку российских реформ. Мне запомнился сюжет об отставке Устинова, который подаётся кратко, но красочно: в 2006 г. председатель Совета Федераций Миронов неожиданно для всех и самого себя зачитывает представление президента об отстранении генерального прокурора от должности — на тот момент одного из самых могущественных людей в государстве (именно Устинов закрывая глаза на все процессуальные нормы и законы уничтожал ЮКОС и вел следствие по Беслану). Сенаторы в шоке, но против президента пойти не могут: в итоге 36 человек от голосования воздержались. Тут же Зыгарь напоминает, что послушной верхняя палата Парламента стала в результате реформы 2000 года: Волошин не простил сенаторам отказ уволить предыдущего прокурора Скуратова, и по новому закону, предполагающему иной принцип формирования, мест лишились все бывшие члены Совета Федераций.

Образованная общественность свободолюбивых взглядов эпохи Александра Первого критически отреагировала на первую популярную книгу о российской истории за авторством Карамзина: главным и единствующим действующим лицом был не российский народ, а государство. Зыгарь такой взгляд подхватывает: "краткая история современной России" оказывается чередой отставок и назначений, интриг и борьбы. В ней нет ничего, кроме власти: Алфёров и Гинзбург не получают Нобелевских премий по физике, а орбитальная станция Мир уходит под воду без единого упоминания — и это в год первого российского профицитного бюджета и досрочной выплаты кредитов МВФ. Но не стоит считать это недоработкой опытного журналиста, напротив, он выявляет ключевой симптом российской политики: тебя не существует, если за тобой не стоят большие деньги или власть ( которая, впрочем, отдельно от денег нигде не появляется).

В подобном элитистском ключе Зыгарь описывает всю современную систему. Демократия в России существует только как инструмент борьбы одних элит с другими: мнение народа здесь не волнует ни силовиков, ни либералов, ни олигархов, ни кого бы то еще. В одном из первых эпизодов Греф с Кудриным разрабатывают налоговую реформу: в планах ввести налог на добычу полезных ископаемых, который больно ударит по нефтяникам. За несколько дней до презентации закона в Гос. Думе к Грефу приходит ближайший помощник Ходорковского, который заявляет, что ЮКОС не позволит подкармливаемым депутатам этот закон принять — и действительно, те задерживают его на целый год. После 2004 года, посадки Ходорковского и консолидации Единой России такого, конечно же, не повторится.

Однако в своей приверженности к громким именам и высоким кабинетам Зыгарь абсолютно не затрагивает политику несистемную, хотя о ней есть что сказать даже в условиях неработающих публичных институтов. На страницах книги мы не найдем ни про столкновения правых и антифа, не увидим ни строчки про ДПНИ, ни про погром химкинской администрации, а конфликт вокруг химкинского леса Зыгарь упоминает в одном абзаце — на удивление слабом, в контексте усиления Медведева. В такие моменты общая стройная картина российской истории начинает давать трещину.

Конечно же, единственная глава, посвещенная несистемной оппозиции, рассказывает об Алексее Навальном. Тот предстаёт в роли инопланетянина: безумец, который осмеливается заниматься публичной политикой в явно не предназначеной на то стране. Кстати, Навального в версии Зыгаря сажают в тюрьму по решению главы Администрации Президента Володина, а приказ о выпуске дает лично Путин: дескать, нечего делать из дурака нового Манделу.

Показательно, что даже в главе про "настоящую" оппозицию Зыгарь не уходит от привычного способа повествования: Навальный у того действует практически в одиночку: не называется фамилия даже начальника избирательного штаба Волкова, не говоря уже об остальных. Нет места в "краткой российской истории" и для имен узников Болотной: в стройную схему журналиста Дождя они не вписываются ничуть не меньше, чем в новостные сводки первого канала.

И тут кроется ключевая проблема. Зыгарь заканчивает книгу под заголовком "Король навсегда": "Мы все себе выдумали своего Путина. И скорее всего, он у нас — далеко не последний". С этим сложно не согласится: на протяжении 400 страниц Зыгарь выдумывает безальтернативного лидера, который сам принимает решения, сам является гарантом и сам себе обеспечивает легитимность.

И называется этот лидер — государство.

Пока мы рассуждаем о России как о государстве, а не народе, как о власти, а не о людях, бороться с Путиным, силовиками, либералами или олигархами совершенно бесполезно.

00:01 

Читательский марафон

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Этот блог слишком давно застоялся без дела, впрочем, последние несколько лет я и вовсе перестал понимать, нужен ли он мне еще? Часто попытка реанимировать прошлое выглядит абсурдно, ,будь это старые фотографии в альбоме или Павел Пряников в роли главного редактора давно затухшего ЖЖ.

Но писать — необходимо, прежде всего для себя. Идея не существует без лексического выражения, а способ ее формулирования напрямую отображает глубину проработки и уровень ответственности. Важна и скорость: свои объективно лучшие посты я писал убийственно долго лля современных способов общения. А значит — практика, практика, практика.

Начинаю читательский марафон с нового листа и новой обложки: нечитаемые буквы яркого фона скроют недостатки плохо написанных рецензий (или хотя бы порадуют глаз). Правила просты: неделя на чтение, три дня на рецензию, тысяча символов до первых минут понедельника и ни шагу назад.

С чего начать? Обратимся к списку начатых, но недочитанных книг. Обоснование важности конституционных правил от нобелевского лауреата по экономике? Даже звучит скучновато. Общество спектакля как очередной шаг в критике капиталистической культуры? О левой критике написать всегда успею. Монтаж как инструмент советской культурной политики? Честно признаюсь, что прочесть и понять ее за одну неделю не смогу - недостаток бэкграунда.

От количества начатых, но недочитанных книг начинает болеть голова.

Когда не знаешь, куда приведет дорога, стоит обратиться к вечным ценностям и базовым установкам (нравственному закону внутри себя? Онтология этики, Кант бы похвалил). Есть книга, которую я впервые открыл классе в 9, а в 25 лет наконец решился прочитать полностью, без перелистываний и обобщений. Книга, которую я поставил первой в своем курсе политологии для 11-классников, книга, которая стоит в основании всей современной политической и шире философской мысли.

Говорят, Мамардашвили как-то бросил:фразу: "Вся европейская философия — это комментарий к Платону". Конечно, историки философии с этим не согласится: основаниями современной логики, также как и средневековой схоластике мы прежде всего обязаны его знаменитому ученику, который с легкой руки Августина (и популяризованный пером Умберта Эко) вошел в историю как Учитель.

Но все же. Именно Платон задокументировал жизнь Сократа, именно Платон стал основателем рационального философского подхода к политическому, именно Платон стал одним из якорей, закрепивших Афины на волнах интеллектуальной, а не только экономико-политической, истории. Первая книга челленджа - "Государство" Платона.

Чтение классических философских текстов несет на себе печать фрондерства: кто нынче обладает свободным временем читать оригиналы при всем многообразии рецензий, компиляций и последующих критических работ, где аналитическому препарированию следует обязательное, пусть тезисное, изложение фактуры? К тому же, чтение оригиналов as is требует дополнительной интеллектуальной работы: как минимум сюда входит разбор контекста конкретного произведения в творчестве автора и контекст эпохи, в которую оно было написано.

С Платоном можно позволить себе слегка расслабиться: читать диалоги куда приятнее и проще, нежели разбираться в тонкостях философских трактатов (с каким трудом мне покорялся на первом курсе Гоббс), да и он сам, понимая особый статус философского знания, старался не уходить в дебри искусственно созданного языка (привет, Гегель!).

"Государство" для современного читателя интересно тремя вещами.

Во-первых, оно дает возможность взглянуть на фундамент, закладываемый Платоном в основание всей последующей политической философии. Случайно ли, что поиск политического основания начинается через этику? Платон приходит к идеальному государственному устройству через поиски истины, дефиницию справедливости: эфемерность поставленной задачи усложняет, но не затмевает ее важность. Позднее этот вопрос эволюционирует в постановку проблемы о легитимности и легальности, социальной мобильности и групповых интересах, политическом управлении и электоральных механизмах. Но пока мы на начальном этапе, зафиксируем: политическая система начинается с постановки вопроса о справедливости. Мысль не бесплодная: через постановку вопроса о справедливости в своем учебнике по современной политической философии Кимлика раскрывает главные философские подходы и школы.

Другая особенность платоновских текстов (или даже сократовского образа) - в постулировании априорной ценности познания. Чаще я видел этот тезис в связке с Аристотелем, но уже в "Государстве" Сократ недвусмысленно называет познание благом, не сводящимся к своим утилитарным функциям.
Не так давно я был в гостях у человека, совершенно не разбирающегося в гуманитарной мысли: имя Гоббса для него было таким же далеким, как для меня - современные теологи. В ходе беседы мы разговорились о книгах, которые могут быть хорошо и убедительно написаны, но совершенно неадекватны современным реалиям. "Зачем читать Платона, если его опыт безнадежно устарел? В этом есть только исторический смысл" - возражали мне. Вопрос частый, но ответ на него все же приходится давать. В общем виде он звучит просто: знание, производимое философскими институтами, в отличие от научного, не имеет прямой накопительной полезности: новая теория в физике опровергает либо включает в себя предыдущую, тогда как философия скорее знакомит нас с новыми пластами смысла, учит задавать вопросы, а также развивает критическую аргументацию. Майевтика! Кирпич второй: истина дискурсивна и рождается в диалоге.

Одна из книг, подаренных мне на позапрошлое день рождения - "Тамплиеры пролетариата" Дугина. Сборник статей с трезвой попыткой передать заведомо сумбурное — метафизику национал-большевизма (в мистическом, а не историческом "сталинском" плане), начинается с разговора о Платоне в его попперовской трактовке: дескать, как основатель всяческого идеализма и тотальности идеи, которая переламывает практику своей всеобъемностью, ради высшего блага он готов отказаться от внутренней свободы - идея, максимально неблизкая либеральному пафосу просветителей нового времени и англо-саксонской философии двадцатого века, но хорошо знакомой средневековой схоластической и континентальной (классической немецкой). Для Дугина, Платон - главный союзник, который отказывается от "открытости" и первичности индивида ради Абсолюта, ради общества в самом крупном смысле. Кирпич третий: первая попытка разговора о соотношении единичного и общего рациональным и последовательным языком, а не пафосом мифа и древнегреческих мистерий.

От поиска справедливости к общности жен, от обожествления древнегреческого Пантеона до несопобности видеть истину в отражении Платоновских пещер. Стал бы мир таким, как он есть, без этой книги? Ответ, пожалуй, очевиден.

04:00 

Октябрьские тезисы

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
11:36 

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Очень важный навык - высказывать сложные вещи простыми словами. Его нужно в себе развивать: конечно, в серьезном разговоре не обойтись без аппарата ссылок и методологии, но кто в наше время участвует в серьезных разговорах? Тема, однако, предельно важная: показательно, что она волнует не только маститых философов - а значит, необходимо предоставлять качественные, но доступные ответы для тех, кто осмеливается задавать вопросы.

Оставлю для памяти пост, написанный в качестве комментария в одном из блогов на GipsyTeam.

Часть оригинальной реплики:

Все люди рано или поздно задаются вопросом "В чём смысл жизни?", а ответы для всех разные, в зависимости от их убеждений, воспитания, верований, которые, почти всегда, являются навязанными кем-то извне.

Самой примитивной из известных нам форм является одноклеточный организм, самой развитой - человек. У каждой из форм есть какой-то смысл жизни и предназначение. Для растений - фотосинтез, для пчёл - опыление цветов, для собаки - служба человеку и охрана территории, для коровы, которую сделал домашней человек - смысл существования, о котором она даже не догадывается, это постоянная выдача молока, а затем смерть и реинкранация в виде докторской колбасы.


Мой ответ:

Ты ставишь знак равенства между функцией некого предмета и смыслом. Конечно, растения могут осуществлять фотосинтез, но достаточно ли нам этого для утверждения "смысл жизни растений - в фотосинтезе"? Сразу возникает много вопросов: что если смысл заключается в другой функции (быть едой для животных или заставлять задумываться наблюдателя о прекрасном)? А если смысл вообще лежит за пределами понятия функциональности (скажем, смысл жизни растения - в простом существовании)?

Тем не менее, даже приравнивая смысл жизни к функциональности, во всех названных случаях мы обнаруживаем, что вопрос смысла ограничивается неким субъектом, который обладает сознанием и создает само понятийное поле "смысла". У коровы нет никакого смысла, пока не появится человек, который скажет: "смысл жизни коровы - давать молоко". Может появиться другой человек, который заметит: "смысл жизни коровы - давать навоз для удобрения почвы". Может появиться и третий, который посчитает, что "смысл жизни коров - потреблять кислород и выделять углекислый газ". Во всех случаях "смысл жизни" выступает в качестве внешнего ярлыка, который дает человек, обладающий сознанием, чему-то другому. Смысла жизни не существует без человека, который навешивает этот ярлык, он не содержится в самой вещи.

Почему мы в принципе занимаемся навешиванием ярлыков? Так устроено наше познание, наш способ воспринимать окружающий мир.

Когда мы задаемся вопросом "в чем смысл нашей жизни?", мы пытаемся познать самого себя, наше сознание пытается повесить на себя ярлыки, которые облегчат восприятие и понимание. Полезно ли это? Весьма. Значит ли это, что где-то глубоко внутри нас хранится этот "смысл"? Скорее, мы его придумываем точно также, как и остальные ярлыки.

Взято из: http://forum.gipsyteam.ru/index.php?showtopic=42500&view=findpost&p=3987357

@темы: смысл жизни, GipsyTeam, знания, обучение

05:00 

Об историческом знании и Просвещении

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Хорошая заметка профессионального историка, в которой рассуждают на тему специального исторического знания: нужно ли заниматься исследованиями и издавать книги, которые прочтут от силы пару сотен человек, находящихся в теме? Сформулировал два возражения, которые мне представляются важными.

1. Производство узкоспециализированного исторического знания, которое может быть интересно двум сотням профессионалов, оказывает прямое воздействие на а) состояние научного знания в целом и б) популярные представления об описываемом феномене.

В первом случае историки, которые занимаются неким конкретным вопросом, предоставляют данные для ученых, проводящих исследования в смежных областях, будь это другие историки или специалисты иного гуманитарного направления. Скажем, автор заметки два года исследовал количество офицеров, участвующих в Первой мировой — этим знанием могут воспользоваться историки военного дела, социологи, изучающие структуру вооруженных сил, экономисты, соотносящие численность боевого состава с затратами ресурсов, лингвисты, изучающие распространенность фамилий в офицерской среде начала двадцатого века и т.д.

Во втором случае я имею ввиду историков, имеющих дело с популяризацией научного знания. Это могут быть составители школьных учебников или авторы более широкой литературы, т.е. люди, которые имеют дело с историческим знанием более общего порядка: скажем, пишущие не о конкретных офицерах, а о Первой мировой или даже об истории двадцатого века. В любом случае они будут основывать свои обобщения, обрабатывая данные специалистов в узких областях.

2. Автор указывает: "Забота о том, чтобы большинство «думало правильно» представляется вот как раз вовсе иррациональной". Мне кажется, что с этим утверждением очень сложно согласиться.

Одной из важнейших особенностей европейской культуры, направлявшей ее развитие и во многом предопределившей ее современное состояние (а русскую культуру я нахожу неотъемлемой частью европейской) является наследие Просвещения - эпохи, сформировавшей традицию рационализма, свободомыслия и прогресса. Именно Просвещению мы обязаны современному облику цивилизации: от главенствующей роли науки и системы массового образования до экономического роста и принципа разделения властей.

В свое время Просвещение предположило принципиально новый способ познания человека и действительности: тот, что ставит во главе собственный разум, а не религиозное откровение или чувственное ощущение. Новый подход предлагает принимать решения самостоятельно, а не доверяется авторитету вышестоящего или статусу священного. Формируется и принципиально новое отношение к знанию - эгалитарное, общедоступное: знание обладает ценностью само по себе и должно быть доступно широкому кругу лиц, а задачей человека образованного становится приобщение и популяризация.

Конечно, существует длительная традиция критического отношения к Просвещению: от сентиментализма Руссо и немецкого романтизма до Франкфуртской школы и постмодернистских игр. Достаточно ли этого для отрицания всех ее достижений?

Представим себе мир, где победила позиция автора и "думать правильно" не является чем-то важным, правильным и желаемым. Хотели бы мы жить в нем? Хотели бы мы жить в мире, где желание мыслить свободно рассматривалось как порочное? В мире, где большинство людей не обладают грамотностью, а технический прогресс считается чем-то ненужным и даже опасным? В мире, где ценность человеческой жизни ограничена желанием твоего господина?

Для меня ответ на эти вопросы может быть только один.

05:39 

О хорошем человеке

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Одним из самых интересных контактов первого учебного года стало знакомство с Егором Сенниковым - автором многочисленных колонок на kashin.guru и множества других СМИ, с определенной долей грубоватости которые можно назвать центристски-либеральными. Егор - отличный пример, как трудоспособность и широта взглядов заменяют критичность: честный, добрый, начитанный человек с морем друзей в социальных сетях и красным дипломом, естественной манерой говорить с людьми так, чтобы не дай бог их не обидеть. Таких людей все любят, и, в общем, совершенно за дело, потому что кого еще в нашем нескладном мире любить.

В чем главная проблема таких людей? Они хорошо усваивают, что свобода - высшая ценность, что тоталитаризм - ужасен, а ГУЛАГ должен быть уничтожен - но запинаются при попытке объяснить, как этот ад стал возможен (запинаются, впрочем, только лучшие - большинству достаточно аргументов к психологическим качествам параноика-маньяка Сталина, или некой врожденной кровожадности большевистских идей). Они готовы писать колонки о миллионнах погибших в Первой Мировой - но не идут дальше и не признают кровавой всю систему политических и экономических отношений, благодаря которой эта война стала возможна. Они много говорят и пишут об объективном насилии, и так мало о насилии системном и символическом, оставляя его в границах здравого смысла и повседневности, не требующей анализа.

Благодаря Егору я стал куда лучше понимать, почему люди закрывают глаза на вещи, которые лежат у них перед глазами - и как сложно заниматься постоянной критической работой над собой и своими убеждениями: речь идет не просто о совокупности прочитанных текстов, но долгой и сложной работой над аналитическим аппаратом и когнитивными схемами. Заставить пройти этот путь всех невозможно, закрывать на это глаза - преступно, что делать? - просвещать и работать больше и лучше, чем остальные (с этим у меня всегда проблемы).

05:15 

Преимущества возраста

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Одна из прелестей университетского знания - способность вскрывать условности и видеть ошибки школьного. Отлично помню, как во время урока обществознания классе в 10-ом рассказывал, что миф появлялся как система объяснения мира на языке, которому не доступны сложные научные каузальные схемы и физико-химическое объяснение естественных процессов. Спустя почти десять лет образования,трех пройденных курсов по культурологии и приличного набора текстов отчетливо вижу, что миф появляется не через выстраивание отношений человека с природой, но как актуализация проблемы связи человека с человеком: боги и духи появляются вместе с социальным и именно из-за социального, именно из-за непонимания Другого.

03:36 

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
ДИМА по 105
Дело было в прошлом марте
в зоне строгого режима.
Ночью в лагерной пресс-хате
ржавой бритвой вскрылся Дима.

Кто он, что он – знали мало,
дикий фраер, но с руками.
Не косячил где попало,
чифирил лишь с мужиками.

На ларёк работал в смену,
в "стос" всегда ему фартило.
Был базар, что за измену
бабу с хахалем прибил он.

Нёс он чирик по сто пятой,
звался Димой, но без масти.
Тут нашёлся враг заклятый –
кумовёнок с оперчасти.

Что там было - тёмно дельце,
вроде как не сдал чернуху.
Кум козлом назвал сидельца,
тот вмочил ему по уху.

Дальше шум, разборки бычьи,
прапора бегут с режима.
Поздно вечером на киче
весь в крови очнулся Дима.

Опустить его решили
два шныря-мордоворота.
По-подлючьи сгоношились,
вертухай открыл ворота.

Но достав с подошвы пику,
"красных" сильно огорчил он.
От истошных сучьих криков
вся колония вскочила.

Опера вбежали с битой,
лекарь с галоперидолом.
И лежал Димон избитый
обездвиженный уколом.

Ночью вымылся тихонько,
помолился грязным стенам…
И, достав из шхеры мойку,
чиркнул ей себя по венам.

08:14 

Русское в советском

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Третьего тысячелетия не будет. Русская история игры с человечеством. Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским. 2015.



Открывая книгу с таким названием, невольно ожидаешь увидеть эзотерическое словоблудие или эсхатологическую проповедь: разговоры о роли русского в контексте человеческого давно приватизированы шарлатанами и популистами разной воды. Особенно это чувствуется в последние несколько лет, когда за многозначностью понятия "Русский Мир" скрываются демагоги всех мастей, от больших политиков до наемных убийц.

Тем интересней, что в реальности читателю открывается глубочайший диалог двух интеллектуалов, крупного советского историка Михаила Гефтера и архитектора российской политической системы нулевых Глеба Павловского: последний собрал разрозненные разговоры с учителем (скончавшимся в 1995 году) и издал в качестве одной книги. Опустив свои реплики по максимуму, Павловскому удалось передать ощущение последовательного рассуждения, заключенного в тексте, но успешно воспроизводящего дух живой беседы.

Каково место русской истории в развитии человечества? Как можно определить само понятие русского, и с какого момента оно становится содержательным, осознавая свою самостийность и направленность? Гефтер прослеживает, как русская культура отвечает на эти вопросы: от всматривающихся в бездну философических писем Чаадаева и увлеченности Пушкина Николаем I, бывшего одновременно благоволителем и тюремщиком русского гения, до выходящего за границы возможного Октябрьского переворота с последующими десятилетиями большевистского проекта, сначала в своей ленинской, а затем и сталинской формах.

Популярное противопоставление советского и русского, не в последнюю очередь вызванное грубой насильственностью любого революционного слома, как показывает Гефтер, глубоко ошибочно. Проследив интеллектуальную биографию Ленина через все метаморфозы его убеждений и политических практик, мы обнаружим, как сильно оно включает в себя глубочайшее прочувствование всей русской культуры 19 века, не только через очевидного Чернышевского и народовольцев, но и того же Чаадаева с Чеховым и Писаревым. Неангажированное исследование текстов Ульянова показывает: примитивное приравнивание пафоса мировой революции как исключенности русского в угоду глобального проекта (интернациональной коммунистической революции, на осуществление которой якобы не жалко никаких средств) противоречит не только рассуждениям Маркса, но и практике самого Ленина. Гефтер раскрывает, что Ленин мыслил мировую революцию как проект вхождения в европейскую (и даже больше - общечеловеческую) историю, вхождение на правах равных — революция в итоге оказывется спасительной, уберегающей Россию от ужасов черного передела и распада 1917 - всего на год до начала Гражданской, чего оказывается достаточно. Точные замечания и объемность предоставляемой фактуры выдают в историке огромную эрудированность и собственную вовлеченность: так глубоко разбираться в ленинских сочинениях может только человек, посвятивший этому не один десяток лет.

Что же скрывается за строчками о третьем тысячелетии? В книге обозначаются два крупнейших (не обязательно единственных) мета-нарратива, определявших ход развития человечества: христианство и коммунизм. В своей телеологии они оба предлагают выход за границы исторического, будь это второе пришествие или наступление бесклассового общества. По мысли Гефтера, именно такие цели отличают понятие "человечество" от эволюционно-биологического "вида", которым является человек, и именно они к концу второго тысячелетия подошли к идейному концу. Христианство, оставаясь мировой религией, с Нового времени не является доминирующим направляющим человеческого развития, тогда как коммунизм с распадом советского блока выхолащивается в гос.капитализм китайского или вьетнамского толка. Гефтер сомневается, что в скором времени может появиться еще один проект схожего уровня: глобализация, при всей своей очевидной глобальности, не содержит в себе содержательного, подходящего к границам истории, но, напротив, ослабляет и размывает культуры, делая их менее продуктивными в формировании такого принципа, что подошел бы всем.

Россия в этом случае может пойти по нескольким путям (рассуждения, напомню, сформированные не позднее 1995): либо встраиваться в культурную периферию в погоне за строительством демократии, правового государства и nation state (повторяя путь европейских государств позапрошлого века), либо формировать русский мир через множественность русских стран. Последнее подразумевает государственный плюрализм при общности культуры - настоящая федерация или даже конфедерация: совместная оборона и внешние отношения и самостоятельные внутренние решения, которые со временем образуют пространство России через многообразие и единство свободных. Явная отсылка к культурному богатству Руси до возвеличивания Москвы, сформировавшей всю современную государственность, самодержавность и централизм.

Насколько это решение применимо по прошествии двадцати лет? Ответ на этот вопрос мы должны дать самостоятельно.

08:51 

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
В 18 читал "Так говорил Заратустра" и видел метафоричный рассказ о новых ценностях, в 24 в понимании вечного возвращения у Делеза, Хайдеггера и Лакана нахожу последнего наиболее убедительным.

Возможно, чему-то я все-таки научился.

11:41 

Ленин в Горках

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Не знаю почему, но мне очень нравится, как написан этот отрывок:

С Лениным много занимался Доброгаев. Доставал из чемодана желтый лимон - глядите, Владимир Ильич, это лимон - желтый, почти круглый, с толстой кожурой, его нарезают и кладут в чай для аромата. Сегодня утром вы пили чай с ароматным лимоном. Разрезает лимон пополам, дает половинку - лизните, Владимир Ильич. Ленин рефлекторно сглатывает слюну, но от лимона отказывается. Доброгаев отрезает ломтик, морщась, разжевывает его. Потом складывает две половинки лимона, спрашивает:что это? Ленин тихо, отчетливо говорит: ли-мон.

03:28 

Кривая Филлипса против коммунистической безработицы

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
"добился 20-кратного повышения производительности труда, но окончил свои дни за решеткой как расхититель социалистической собственности"
Охуительные истории или назад в ссср: как советский финансист внедрил новаторскую систему сельско-хозяйственного производства, уменьшившую себестоимость в 10 раз и вместо ленинской премии закончил жизнь в тюремной больнице.

03:58 

Об отвественности за мир вокруг себя

My favorite leisure activity is intellectual harassment.
В очередном прочитанном тексте встречаю резкое осуждение пакта Молотова-Риббентропа и последовавшую за ним Вторую Мировую войну: вспоминают и яркий образ брестского совместного парада вермахта и РККА, и предшествоваший ему раздел Польши, и нападение на Финляндию... Спору нет, события отечественной истории не самые приятные, но стоит ли выносить их на фасад европейских дипломатии конца тридцатых годов? Да, нацистская Германия очевидное зло, но как можно говорить о сентябре 39 без октября 38, когда после трех ультиматумов Польша вводит войска в Заользье?

Понятное желание представлять любую войну как соперничество хороших и плохих разрушается уже при ближайшем рассмотрении, но как опасны такие заблуждения в разговоре о мировых войнах! Больно видеть, как история остается на откуп победителям, будто бы в смертоубийственной резне такие вообще имеются. Национальный миф воплощается в учебниках истории через обильные строчки о присоединении новых территорий и населения, расширении сфер влияния и повышения обороноспособности, словно позиция государства в рейтинге сильнейших является ключевым в жизни каждого человека.

Я бы хотел выпустить учебник, где под результатами каждой войны будет психологический код, врезающийся в сознание читателя: за скупыми строчками военных потерь всплывает переживание смерти ближнего. 100 тысяч погибших — это сто тысяч чьих-то братьев, отцов, матерей, друзей, нужно сделать еще сильнее — заставить читателя прочувствовать смерть всех своих друзей, всех своих родных, смерть, которая отпечатывается в мозгу, которую видишь перед своими глазами, не за обманчивой достоверностью новостной камеры.


Американский подполковник Эд Сэйлер стоит среди тел жертв Холокоста и обращается к 200 немецким гражданским жителям.

Такому учебнику я бы отдал все нобелевские премии по литературе, отобрав старые у предыдущих владельцев - как мы смеем читать гессевскую "Игру в бисер" в год Сталинградской битвы? Два с половиной миллиона смертей - мертвы все твои близкие, все знакомые, все, кого ты встречал, все, кого ты видел хотя бы мгновение, все - и каждый до этого был человеком со своими целями, мыслями, ценностями, влюбленностями и желаниями - всего это рассыпается в труху или медленно гниет у тебя на глазах.

I did it for lulz.

главная