05:23 

Россия во мгле

Dra.go.on
My favorite leisure activity is intellectual harassment.
Москве безумно повезло с хорошими книжными: Фаланстер и Циолковский одновременно воплощают кооперативную мечту об эффективной низовой организации без начальников и массовом просвещении, годами удовлетворяя спрос на интеллектуальную литературу, не останавливаясь перед московскими ценами за аренду и отсутствием массового покупателя. Не стыдно признаться, что за последние несколько лет адюльтер я совершил всего два раза. Вы знаете, как это бывает: проходишь по делам мимо книжного развала и взгляд цепляется за небрежно разложенные, потрепанные советские издания, сбежавшие из личных коллекций и разворованных библиотечных фондов.

Отдал 150 рублей за неполные сто страниц атмосферы середины 60-ых годов. Переплатил, конечно, но за что вообще уместно переплачивать, как не за книги?



Утопический социалист и знаменитый писатель Герберт Уэллс посещал Россию три раза, каждый раз — будто бы впервые. Роскошь и красота петербургских салонов последних предвоенных месяцев шесть лет спустя сменилась опустевшими витринами и заколоченными дверьми центральных невских магазинов; званые ужины и театральные подмостки обернулись продуктовыми карточками, разрушенной мостовой и переполненными вагонами трамваев. Англичанин хлесток, но честен: отмечает упадок практически во всех хозяйственных отношениях, восхищается стойкостью русских ученых, продолжающих исследования в условиях банального голода и полной информационной блокады, не удовлетворяется навязанной экскурсией в школу (где каждый второй школьник признается в любви) и спустя несколько дней меняет маршрут и заходит в еще одну, но находит ребят на удивление образованных (в этот раз о самом Уэллсе практически не знающих).

С удивлением натыкаешься на первую сноску над фамилией Каменева: неужели советский читатель шестидесятых годов не знает своих революционных героев? Разгадка, конечно, на поверхности: редактор не знакомит с личностью, но формулирует к ней допустимое отношение. Раздавленные под прессом Московских процессов бывшие большевистские лидеры находят свое отражение на страницах примечаний в виде вереницы ошибок: одни отрицали необходимость вооруженного захвата власти в октябре 17, противопоставляя себя ЦК и лично Ленину (оставляя за скобками, что по результатам первых обсуждений позицию Ленина считали авантюристской абсолютно все члены Политбюро), другие запятнали себя участием в троцкистской оппозиции или правом уклоне, третьи проявили малодушничество еще при царском режиме.

Как представлял член фабианского общества людей, которые положили свои жизни на осуществление невозможного? Во многих началах он отмечает в большевиках не только мессианскую преданность идеи и готовность к действию, но и столь редкую в делах политических искренность. С этим сложно поспорить: известные декреты советской власти о расстрелах и борьбе с предателями времен гражданской войны поднимают вопрос о насилии на принципиально иной, отличный от традиционной морали уровень. Вопрос не в том, как минимизировать политическое насилие, но в честном признании принадлежности к одной из сторон.

Большевики у Уэллса выступают единственной силой, которая смогла забрать власть у иссохшего трупа российской монархии; последняя выступает и главной причиной разрухи и хаоса, опустившегося на Россию. Бессмысленная империалистическая война, недальновидное управление и острое нежелание делиться властью даже тогда, когда она валится из рук — уже тогда было ясно крах был вопросом времени. Сам Маркс при этом Уэллса нисколько не впечатлял, учение казалось ошибочным, а последователи - грубыми и не терпящими критики. Единственный левый интеллектуал, отмеченный живностью ума и глубиной мысли склонился над грудой бумаг в самом сердце Кремля. Кремлевский мечтатель с хитрым прищуром, абсолютной открытостью к критике и уверенности в собственной победе.

Уэллс уезжает из России с убеждением, что в самом лучшем случае Россия сможет сохранить свой цивилизационный уровень на имперском уровне; всякий прогресс выглядит утопической мечтой. Проекты по электрификации для него выглядят чем-то невообразимым: что может сделать необразованная, разрушенная страна, если даже европейские державы тратят на внедрение изобретений подобного уровня десятилетия? Ленин предлагает приехать через десяток лет и убедиться во всем лично.

И вот уже середина тридцатых, когда запускаются линии московского метро, а электрическое освещение становится для горожан привычнее теплового.

Иногда мечтатели побеждают.

URL
   

I did it for lulz.

главная